Одежда, которая говорит образом
Глядя на неё* впервые, трудно подумать о том, что она страдает. Одета — со вкусом и пониманием и кажется, что одежда – это продолжение её. Она в ней чувствует настолько комфортно и органично, что кажется, одежду она выбирала сама — никаких стилистов.
Почему-то это чувствуется сразу, бросается в глаза. Всё другое – просто нормально. Но стиль и одежда просто заполняют всё пространство внимания. И, может быть, улыбка чуть механическая.
Могло показаться, что внимание удерживал весь образ целиком. Если посмотреть на отдельные предметы её одежды, вряд ли они зацепят. Вероятно, в магазине многие просто прошли бы мимо полок с такими вещами, если бы они лежали отдельно. Но, собранные в образ, они производили впечатление.
Это была закрытая одежда. Блузка до горла. Рукава слегка заходят на запястья, так что видны только кисти рук. Чёткая линия плеч и талии. Но хотя ткань и закрывала почти всё, не было впечатления, что она прячется. Силуэт тела оставался ясным, и движения не сковывались. Плечо, длина, посадка, движение ткани — ничего не выглядело случайным, всё держалось вместе.
В цветах одежды было настроение. Которое, впрочем, экспрессией голоса не подтверждалось. Улыбка не спасала.
Её образ странным образом соединял защиту и желание проявиться, закрытость и видимость. В словах она передавала факты. Но одежда как будто сама по себе наполняла их нюансами.
Её образ был очень приятным. Но если спросить её, как она этот образ собирает, она не расскажет, хотя это и не секрет. Она просто не знает, как это рассказать. Диалог мог бы быть таким:
— Я просто вижу образ себя, сначала целиком, потом его отдельные части.
— Вы не комбинируете, не меняете одну часть на другую, чтобы посмотреть, что лучше подходит?
— Нет, я уже сразу знаю, потому что вначале образ пришёл целиком. Мне не нужно подбирать. И в магазине я не перебираю. Мне нужно только найти мой размер. Остальное всё ясно.
— Как же приходит этот образ?
— Я не знаю. Когда приходит желание что-то купить, тут же появляется и образ.
И если поинтересоваться о моментах, когда приходит желание, вряд ли можно услышать историю или описание в ответ. Тоже не потому, что она скрывает. Она готова ответить на любой вопрос вполне открыто. В том смысле, что тем, что придёт ей на ум как ответ, она поделится.
Коротко, чётко, стройно и по-деловому. С одной стороны в этой чёткости есть подкупающая прямота. С другой, в какой-то момент можно почувствовать, что как будто хочется достроить историю за неё. Самому добавить детали, связи, варианты. Да-да, как будто вы сами добавляете в эту историю варианты и сомнения. В колористику, добавляете, в эмоции. И движет этим не желание улучшить. Все детали и нюансы — очень хороши. И не желание, наоборот, испортить — при всей этой красоте, трудно почувствовать себя обесцененным.
Но неудержимо хочется добавить в эту картину её собственных эмоций. Хочется почувствовать её инициативу.
Она размышляет ясно и структурно: «Я захотела – и сделала», «мне надоело – я отказалась». Желание и действие. Тело, которое хочет всё, что естественно ему хотеть. И ум, который чётко и довольно успешно исполняет эти желания. Только очевидная страсть к своей гармонии с одеждой в эту простую картину не вписывается.
И ещё одно. Спрятанное под одеждой, у неё было аутоиммунное заболевание кожи.
Кожа как первая граница между собой и другими
Тогда связь между таким вниманием к одежде и кожей получает смысл. И у него много уровней. Чтобы их коснуться, я хочу вернуться в самое начало, до болезни и одежды. Когда малыш был совсем маленьким и отношение к себе чувствовал кожей. Руки, голос, памперсы и пелёнки, даже взгляд ощущался кожей.
Кожа в этом смысле становится первой поверхностью отношений. Через неё ребёнок узнаёт, как к нему прикасаются, как на него смотрят, как реагируют на его запах, складки, пятна, покраснения, выделения, грязные руки, слёзы, пот, раздражение. Позже всё это, скорее всего, забудется как история. Но способ переживать своё тело останется.
Мне хотелось бы избежать часто безосновательного обвинения родителей. Влияние раннего опыта не всегда связано с тем, что к ребёнку прикасались как-то плохо или постоянно «не так». Это могло быть иногда и даже вполне себе редко. В какие-то моменты отдельное «не так» может особенно сильно совпасть с подавленностью или фрустрацией самого малыша. Так, что для него это будет переживаться как поражающе особенное.
Этот ранний опыт может относиться к психической стороне болезни. И хотя аутоиммунное заболевание кожи — это телесная реальность со своей биологической логикой и основой, ранний опыт отношений здесь всё равно важен.
Он сильно влияет на то, как человек потом живёт с заболеванием. Это переживание может сопровождать его всю жизнь и соответствовать тому, что чувствовал малыш, когда было «не так». То есть влиять и осложнять и без того неприятное положение.
Да, для кого-то это может остаться медицинской проблемой. Но для кого-то это ещё и удар по образу себя, близости и свободе.
Во втором случае заболевание кожи получает дополнительный вес. Оно затрагивает самочувствие, образ тела, границу между внутренним и внешним, переход от собственного переживания к взгляду другого. Любое изменение на коже может переживаться как нарушение этой границы.
И наоборот, переживание нарушенной границы может запускать вторичную петлю: тревогу, обсессивное внимание к коже, телесное напряжение, зуд, расчёсывание или усиление ощущения симптома.
Когда ребёнок становится границей между родителями
Ещё один важный слой может появляться, когда в отношениях между родителями есть серьёзные трудности. Ребёнок в таких ситуациях часто оказывается втянутым в их конфликт. Его жалеют против другого родителя, через него передают раздражение, его состояние используют как доказательство своей правоты.
Он становится как будто границей между ними. Через него проходит то, что родители не могут удержать между собой. И его собственная телесная граница оказывается под дополнительной нагрузкой. Ему приходится чувствовать себя, мать, отца и напряжение между всеми одновременно. Это нелёгкая задача и для взрослого, что тогда говорить о ребёнке или подростке.
Опыт восприятия себя, подобный описанному выше, редко бывает основной причиной заболевания. Тело чаще всего имеет свои предпосылки. Но этот опыт осложняет жизнь, увеличивает страдание и может влиять на эффективность медикаментозного лечения. И этот опыт может наслаиваться.
Как первые симптомы кожи получают психологическое значение
Теперь я вернусь к истории, с которой начал статью. Ей было лет 11–12, когда она собиралась в летний лагерь. Родители дома постоянно ругались, и она предвкушала месяц свободы и радости среди друзей. Но за неделю до отъезда она съела несвежий глазурованный сырок и отравилась. Она испугалась, что не успеет поправиться и ей придётся остаться дома. Родители жалели её наперебой, но при этом каждый видел в случившемся недосмотр другого. А у неё не было сил. Всё ушло на борьбу с недугом и тревогу. Ей казалось, что от такого «особенного» внимания родителей её тошнит ещё больше. Что они «добирались» до самой её «глубины», до нутра, а у неё не было сил их остановить.
И ей было стыдно: и за то, что это с ней случилось в такой момент, и за родителей, и за то, что она чувствовала себя причиной их конфликта. Она могла только сфокусироваться на лечении — единственном, что могла контролировать: чётком приёме лекарств, большом количестве жидкости и диете.
Она всё-таки поправилась и поехала в лагерь. Сначала на душе у неё было тяжело, но месяц в лагере обещал быть чудесным. Это отвлекло её от домашнего напряжения, тревоги и бессилия. Всё как будто отступило.
Но в конце смены на коже проявились первые симптомы. Ещё не было исследований и диагноза. Она и не обратила на них особого внимания. Но после возвращения домой, когда опять попала в атмосферу напряжения между родителями, симптомы стали усиливаться. А после появился диагноз.
Она не связывала произошедшее в одну историю. Были отдельные события: тревога, отравление, лагерь, пятна на коже, возвращение домой, диагноз и опять тревога. И каждый раз она справлялась с этим тем, что ей было доступно и понятно: лечением и режимом.
Вторичная петля: тревога, проверка и контроль симптома
Когда после возвращения домой симптомы усилились, тревога о болезни наложилась на тревогу из-за отношений в семье. И она снова стала делать то, что раньше приносило облегчение, — взяла лечение под скрупулёзный контроль.
Это помогало временно отвести тревогу в сторону. Мысли были сосредоточены на том, чтобы симптомов становилось меньше, а для этого контроля должно было стать больше.
Но тревога не исчезала. Не находя места в мыслях, она всё чаще связывалась с телом.
Состояние кожи становилось всё более значимым.
Сначала она смотрела на кожу, чтобы понять, помогает ли лечение. Потом — чтобы убедиться, что не стало хуже. Позднее — чтобы заранее заметить ухудшение и предпринять необходимые меры.
На коже как будто сфокусировались все мысли и вся жизнь.
В этом месте лечение незаметно начало получать дополнительную функцию. Оно оставалось лечением, но одновременно становилось ещё одним способом справляться с тревогой.
Проверка не просто направляет внимание на кожу. Она повышает значение каждого изменения. Пятно, зуд, сухость, покраснение уже нельзя оставить без внимания. Нужно понять, что это значит и что с этим делать.
Если становилось лучше, контроль казался правильным. Если становилось хуже, контроля хотелось ещё больше. Так он закреплялся в любом случае.
Так возникала вторичная петля. Тревога усиливала контроль за кожей. Контроль временно снижал тревогу. Но он же повышал значение каждого нового телесного сигнала. А чем больше значения получал симптом, тем сильнее становилась тревога: вдруг он снова проявится.
Одежда как образ, не только защита
В этой истории одежда получила особую функцию. Её легко представить как вторую кожу, которую можно выбирать, использовать для защиты и через которую можно регулировать видимость. В какой-то мере одежда такой и была.
Но самый важный слой связан с описанием в начале статьи. Образ одежды приходил к ней целиком. Она не выбирала его по частям, не проверяла мучительно соответствие цвета, ткани, силуэта и настроения. Не проводила часы в примерочных. Образ не складывался путём бесконечного перебора вариантов.
Она его просто видела. В магазине она узнавала то, что уже появилось внутри.
Это выглядело шире, чем только защита или компенсация. Это было похоже на следование или даже на подчинение силе образа и его внутренней правоте.
Он как будто соединял то, что в её жизни было разъединённым: переживания, которые она не могла вложить в слова; эмоции, которые не могла проговорить; тело, которое стало объектом постоянной тревоги и контроля.
Образ одежды как будто делал то, что сознанию пока сделать не удавалось. Он собирал тело, чувство, взгляд другого и внутреннее состояние её самой в одну форму, гармоничную и целую. Оформлял её без тревожного контроля и позволял принять эту форму безоговорочно. Возможно, образ становился возможным именно потому, что её контроль не мог его коснуться.
То есть, образ, отражённый в одежде, удерживал части того, что пока не помещалось в её сознание. Возможно, поэтому её одежда заполняла всё пространство внимания. Другой тоже мог увидеть её образ целиком и, возможно, понять в нём то, что она сама пока не могла выразить словами. Пока для неё это существовало только как образ. Не как её рассказ о пережитом.
Тревожно-обсессивная организация вокруг кожного симптома
Клинически в этом случае можно говорить о тревожно-обсессивной организации вокруг кожного симптома. Болезнь проявилась на фоне сильной телесной тревоги, стыда, семейного напряжения и нарушенной границы: тело оказалось в центре родительского внимания, заботы, тревоги, взаимных обвинений и конфликта.
При этом само заболевание опирается на биологическую реальность и требует постоянного медицинского лечения.
Начальная тревога, связанная с телом, стыдом и семейной ситуацией, постепенно стала нарастать уже вокруг медицинского лечения. Появились обсессивные мысли. Это состояние захватывало её всё больше, и постепенно из жизни пропало всё, что не было связано с кожей, лечением и проверкой. Кожа становилась центром жизни.
Симптомы аутоиммунного заболевания кожи стали местом, где тревога получила конкретный объект для развития, а обсессивное мышление — понятную задачу. Обсессивное мышление и контроль симптомов снижали тревогу временно и ситуативно, но поддерживали её структурно. Улучшение подтверждало необходимость контроля, ухудшение требовало его усиления.
Кожа стала психологическим экраном, на котором отражалась эта борьба: реальное заболевание, стыд, бессилие, связанное с семейной ситуацией, тревога, обсессивные мысли и попытка удержать всё через контроль.
На этом фоне образ одежды получает важное значение. В нём могли уживаться стыд, желание защиты, страх чужого взгляда, потребность быть видимой и проявленной, телесность, стремление к форме и контакту. Важно и другое: этот образ был красивым и гармоничным. В нём была защита от страдания и позитивная сила.
Во внутреннем образе сложное и противоречивое состояние получало единую форму, которую можно было выдержать. Более того, эта форма была живой, красивой и уместной. В ней можно было почувствовать соединение противоречий без их немедленного разрешения.
В юнгианском смысле это можно понимать как проявление целительной силы Самости. Самость не объясняла ей происходящее словами. Она давала образ. И этот образ уже содержал то, чего пока не было в сознательном рассказе: соединение тела, чувства, защиты, видимости, страха и желания проявиться.
Это важно для понимания возможных подходов в терапии. Контроль нельзя просто ослабить усилием воли или советом «меньше проверять кожу». Он держится на тревоге. И пока тревога не может быть понята и связана словами, она снова будет искать выход в действиях, обсессивных мыслях и контроле.
Поэтому важно понять, от чего именно защищает контроль. Речь здесь не об общем слове «тревога». Это слишком интеллектуализированная схема. Она прячет живое переживание: стыд, злость, бессилие, страх быть увиденной, желание защиты, потребность в контакте. Именно эти переживания должны постепенно превратиться в рассказ и историю.
Постепенно для тревоги должно появиться другое место, кроме кожи и лечения. Ей нужны слова, связи, возможность быть рядом с другим человеком без необходимости защищаться. Тогда то, что раньше сразу заставляло её реагировать действиями, может превратиться в рассказ: о теле, стыде, злости, страхе, желании быть защищённой, желании быть видимой и о том, почему красота и гармония были для неё способом собрать себя.
Образ одежды здесь важен как подсказка. В нём уже есть то, чего пока нет в словах, осознании и рассказе. Разные переживания могут быть вместе и не разрушать друг друга. И более того — они могут складываться в красивую, живую и гармоничную форму.
Что важно учитывать в терапии
Из этого следует несколько важных принципов возможного терапевтического подхода.
Очень важно не подменять медицинскую реальность психологической интерпретацией. Заболевание кожи остаётся заболеванием кожи. Оно требует врача, лечения, наблюдения и соблюдения назначений. Психотерапия здесь работает не с причиной болезни, а с тем, как болезнь включилась в тревогу, стыд, контроль, образ тела и отношения с другими.
Критически важно не усиливать тревожно-обсессивную организацию вокруг симптома. Если терапия слишком подробно начинает вращаться вокруг кожи, пятен, ухудшений, улучшений, схем лечения и поиска скрытых причин, она легко становится частью той же петли. Больше внимания к коже — больше значения симптома — больше тревоги — больше контроля.
Контроль нельзя обесценивать и атаковать. Он выполняет защитную функцию. Через него человек удерживает тревогу, бессилие и страх ухудшения. Прямой совет «меньше проверяйте кожу» может звучать разумно, но психически переживаться как требование отказаться от единственного доступного способа справляться. И при всём этом «не контролируй» добавляет ещё один пункт к контролю.
Ещё один принцип — не разрушать прежние способы собирать себя. Образ одежды, стиль, красоту, желание выглядеть гармонично важно не сводить к защите. В этой истории образ скорее ресурс, чем симптом.
Тогда терапия может стать пространством ментализации. Пространством, в котором тревогу можно замечать, выдерживать и осмыслять без немедленного ухода в проверку кожи, действие или режим. Ей нужны слова, связи, отношения, возможность быть пережитой рядом с другим человеком, с терапевтом. Когда тревога начинает осмысляться, обсессивный контроль постепенно получает меньше власти.
В таком подходе терапия не борется с симптомом напрямую. Она помогает человеку перестать быть полностью захваченным симптомом. Болезнь остаётся медицинской реальностью, но вокруг неё постепенно появляется больше жизни, больше связей и больше способов жить не только вокруг симптома.
Симптом остаётся, но перестаёт занимать всю жизнь
… Её рассказ звучал всё увереннее. Она начала замечать всё больше нюансов своего настроения и с удивлением замечать, как они встраиваются в жизнь вокруг неё.
Ей стало интереснее с друзьями, появились новые знакомства. Она стала ходить на свидания. Болезнь никуда не ушла, и рутина, связанная с ней, осталась. Но психологический вес болезни и связанной с ней рутины уменьшился.
И в какой-то момент стало заметно, что улыбается уже не её образ, а она сама. От этого становилось тепло.
*- этот случай — сборный и анонимизированный. Он касается скорее общего описания и гипотез, чем терапии. Все совпадения случайны.